LoveMary's Journal

Раз Два Три

Вдохнули – Выдохнули

Иииии……

Поехали снова в жизнь.

Я хочу позвонить тебе. 
Накричать на тебя. 
Сказать что все это бред, и все кончено. 
Хочу выплюнуть на тебя всю злобу сегодняшнего дня, но на телефоне нет денег. 
Я иду и покупаю бутылку пива. 
Холодное запотевшее темное стекло обжигает мне ладони. 
Ненавижу его сейчас, и тебя. 
Я подбрасываю бутылку верх, а она круговыми движениями пытается упасть в яркое небо, но не достав, плюхается на землю градом мелких осколков и пеной. 
Я убила ее. Такую свежую и приготовленную для радости или хотя бы наслаждения, совсем не открытую и не пригубленную, пивную бутылку. 
Я убила ее, по тому что, хотела убить тебя, по тому что, хотела поступить не логично, по тому что, меня они обидели. 

Я живу в чужом доме

Я сплю на чужой кровати

Странно что меня не сгонят

Странно что меня не схватят

Странно что меня здесь терпят

Странно что меня здесь хвалят

Странно что так часто и крепко

Меня по ночам валят

Странно что меня кормят

Странно что мне платят

Странно что мною вертят

В этой чужой кровати

Я сплю в таком странном доме

Я живу на странной такой кровати

Мне часто бывает больно

Меня надолго не хватит

Я имею в виду что

Меня на многих не хватит 

Я не знаю, что ждет меня впереди, я ни на что не надеюсь. Я отпускаю ситуацию и наслаждаюсь только единственным мгновеньем каждого из множеств сейчас.

Я еду в душном автобусе. На каждой кочке он попрыгивает и трясется. Эти внутренние движения будто бы нянька качает колыбель раскричавшегося малыша.

Персик легко ломается руками и совсем не заметно тает между небом и языком.  Огромная шершавая косточка. В ней столько жизни, но продолжения ее не будет.

Я смотрю в окно на бескрайние белесые степи, редко сменяющиеся полузабытыми селениями, с их  выжженными солнцем виноградниками и огородами. Пустые провалы оконных рам, упавшие крыши, зачем здесь все это? Тут должны бегать табуны лошадей вздымающих облака пыли. Гордые и свободные. Но лошадей нет. Только эти останки трудов неумелых потомков помеси кочевников и земледельцев. Так и не сумевших, ни привыкнуть к этой земле, ни способных ее оставить. Я что-то пишу тебе, туда в далекую цивилизацию, но тебя сейчас нет в моем сердце. Только степь. И этот автобус везет меня по ней от одного тебя к другому. 
От пронзительного голубого неба, в котором я тонула, и  к которому  протягивала руки. 
От твоего лица, в которое я внимательно всматривалась, пытаясь узнать тебя. 
От запаха твоего теплого, нежного и сильного тела. 
От дышащих ветром и нашим дыханием белых полотен. 
От шума прибоя смешивающегося с музыкой. 
От всего этого, к тебе другому. К тебе встретившему меня – взрослому и родному.

К твоим глазам, глядя в которые я говорила себе, что не люблю тебя, и не верила себе. 
К осени, сухой и солнечной, когда мы смеялись и не отпускали руки дуг друга. 
И к большим белым лилиям, от которых я не могла оторвать глаз, расставаясь с тобой навсегда.

Каждая следующая любовь это попытка вернуть этот утраченный рай. Каждая попытка провальная. Но мне нужно знать, было ли это тем максимумом чувств или может быть еще больше. И почему в сердце только степь, почему там больше нет тебя. 
И я не знаю, что ждет меня впереди, я ни на что не надеюсь. Я отпускаю ситуацию и наслаждаюсь только единственным мгновеньем каждого из множеств сейчас.

Хочешь, давай поменяемся. Я отдам тебе свои выдохи на твои истерики.  Свои просчеты на твои победы. Но ты не понимаешь, что, меняясь со мной, ты проиграешь. Ты не удержишь, ты упустишь. А я иду. Иду по ступенькам, шаркая кожаной подошвой. Иду, вскидывая и опуская голову, как Китайский болванчик.  Вверх и вниз, и снова вверх и снова вниз, и снова и снова.

- Кукушка-кукушка сколько мне жить осталось? – циферблат не ее деревянном доме давно покрылся слоем кухонного жира и копоти, и она сама состарилась, а может, и умерла.

- Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… Я люблю тебя – значит переживаю.

- Сколько же?- а она снова:

- Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…

Внутри это белая деревянная дверь, но снаружи она из стеганного черного дерматина. Она ведет на черный ход. Маленькую, вечно грязную лестницу мраморных ступеней заляпанных посеревшей побелкой. Вниз по ним выход во двор, а если еще ниже вход в подвал. Нет там дверей, только манящая темнота. Мусор, крысы, разоренные кладовки, резиновая утка, ржавое колесико, графин умершей старушки с четвертого этажа у которой на носу была огромная язва. Она приходила раньше в гости, а теперь умерла. А может, переехала сюда. Ничего не трогать. Может, все кто умер, и чьи вещи выкинули на помойку, теперь живут здесь? Шевелится что-то под ногами, и затхлый воздух наполняется свежестью. Становиться страшно. Нужно бежать наверх, пусть даже выше собственной двери, пусть все выше и выше, и ступеньки становятся все круче, бежать. Но стоп, там, на верху - чердак. Там, грубые деревянные полы скрипят от невидимых ног. Там, клубы освещенной пыли превращаются в коварных призраков. И снова бежать, теперь вниз. Куда? Куда? Черный дерматин не приклонен, он не откроет, как бы я его не тянула, за перетянувшее его струны. Сердце стучит комком в горле. Я опираюсь на растрескавшийся подоконник ладошками. И сухая краска впивается в мою кожу. Она остается на ней причудливым зеленым узором мелких несмываемых частиц. Снова стучусь в дверь, и снова к подоконнику вонзать краску в ладони. Время сочится слезами. 
И выход – двор.

- Кукушка! Кукушка!

- Я люблю тебя, я люблю тебя…

Я хочу, что бы они белыми с голубым. Белые кружева, как на конвертах для младенцев. На этих дурацких пеленках, которых нельзя использовать дважды. И вообще кто это сказал? Не люблю я пеленки и стереотипы не люблю, а вот кружева люблю.

Так вот, я хочу такие кружева, белые и голубые тонкие ленточки.

А ленточки именно такого цвета как на той подвязке для чулок, что у меня есть. Подвязка одна. Нет от нее пары на вторую ногу. Просто так случилось, что второй у меня и небыло никогда. И если, я где-то на жизненном пути, потеряю не только голову, но и одну ногу, и решу, что на  единственную оставшуюся ногу нужно непременно надеть чулок, я обязательно его надену его с этой подвязкой. Ммммммм, это будет восхитительно смотреться. Ой. Как думаешь? Ну ладно. А помнишь, как я заполучила эту подвязку. Нет? Я же ездила в Ярославль на свадьбу. На первую свадьбу в своей жизни. Это было еще до моей собственной, и до всех других свадеб в моей жизни. Хотя нет, раньше этой Ярославльской свадьбы была только свадьба моего брата. Вторая его свадьба. Ох, как они тогда с Викой напились, а Вика была в желтом пиджаке, и пока они ездили в ЗАГС я сидела с Надей, а папа сходил за тортиком -сердечком с надписью «Вика+Леша=Любовь». А потом, вернувшись уже мужем и женой, все мы сидели за столом  и фотографировались с охотничьим кинжалом занесенным над тортиком. Это я отвлеклась. Да и не свадьба это была, а так роспись. А вот в Ярославле была настоящая свадьба. С невестой в белом платье, с выкупом, машиной с колечками, свидетелями, тамадой и салатами. Ну вот, когда невеста, уже жена, бросала букет его ни кто не поймал и даже не пытались. А потом ее уже муж стащил с нее эту подвязку и бросил в толпу своих друзей. Это, скорее всего, должно было олицетворять свободу, ну в смысле - в кого попадут, тот несчастный следующий жениться. А с мужской точки зрения это ж не хорошо. Ну, к тому времени может уже все так сильно напились, что не разобрались в этом. Ну вот, бросает он эту подвязку, а мужики давай за нее драться. Выдирают друг у друга из рук. Один шустрый парень все же схватил ее и бежит ко мне. Хватает меня на руки, надевает мне на ногу эту подвязку. Причем так сильно схватил, зараза, что синяки потом остались. И подвязку эту так усиленно натягивал, что почти до трусов своими лапами долез. А рядом его девушка его стоит. Смотрит на всю эту порнографию хищным взглядом. Думала - убьет, ну если не убьет, то за волосы точно оттягает. Ничего обошлось. Так с тех времен эта подвязка у меня сохранилась.

Так о чем это я? Ааа! Вот. Так, голубой я хочу именно как на этой подвязке и все! Другой голубой мне не подходит! Небесный он, это голубой.

Все затихает. Ты что-то делаешь-делаешь, и совсем не обращаешь внимание на окружающие звуки. И только полная тишина, и то не сразу, обращает на себя внимание. В это момент замолкает все. Нет шелеста листьев, ни пения птичек, ни стрекота кузнечиков. Ничего, полный вакуум звуков. Выдох без вдоха. Ожидание.   

Я стою на балконе и ловлю момент когда женщина, пропалывающая грядки с удивлением прерывает свою работу. Выпрямляется, и что бы не испачкать землистой рукой лицо, поправляет волосы запястьем.

Она смотрит на небо. Все чисто, белесое небо,  яркое солнце. Но тишина усиливается духотой, и животное чутье заставляет насторожиться и в такт природе замереть. Бесконечно долгие мгновения между ударами сердца. Тук, тук, тук.

Поднимается ветер и задувает в душу страх. Что-то не хорошее вот-вот случиться. Женщина вытирает руки о фартук и спешно идет вниз к  своему дому. Ей не видно, но там далеко, у линии горизонта появилось что-то черное.

Новый порыв ветра подхватывает сушившееся во дворе белье и уносит его далеко от дома. Удивленный окрик пропадает в стоне сгибаемых деревьев. Она спешно бросается собирать белоснежные тряпки и не видит, что происходит с небом. Огромная иссиня-черная туча галопом сотен лошадей мчится на нас. От этой невозможной скорости замирает сердце. Я выпрямляюсь перед ней в полный рост, протягиваю руки. Расширенными ноздрями глубоко затягиваюсь ее электричеством. Неуправляемая мощь небес, я так хочу быть твоей частью, дружить с тобой, влиять на тебя. Я маленькая, ты большая, мы вместе. Нет ответа.

Женщина не успевает собрать и половины вещей, как становиться темно и тяжелые капли пробивая листву ударяются о землю. Упав, они катятся по дорожке, собирая на себя пылинки. Серые капсулы с водой. Камушки, которые нельзя понять.

Небо все чернее и чернее. А ветер усиливается, гоня с собой новые огромные тучи. Над моей головой их точка преткновения. Они давят друг друга, вращаются и меняют форму. Небо кипит. От напряжения звенит в ушах. Парализующий ужас отражается кривой улыбкой побледневшего лица. Мелкие предметы взмывают со своих мест, кто что-то кричит, бьются распахнутые окна, дети бегут в дома. Я не могу двинуться с места. То, что творится с небом похоже и на зарождение мира, и на разверзнувшуюся бездну. Я хочу спросить, видит ли Это, кто ни будь кроме меня, но я одна.

Сотни гигантских молний одновременно выбеливает все, а через мгновение ужасающий  гром сотрясает землю. И небо падает. Больше нельзя стоять на балконе, и я захожу в дом. Вспышки молний уже не вспышки, а просто свет, постоянный свет - блуждающий по небу.

Одна за другой рушатся террасы с цветами, и землистым селем опускаются на нижний уровень. Все ниже и ниже, все больше и больше земли унося с собой.

-Ууууууууу,- подвываю я за ветром, - ууууууууу.

Я отхожу в глубь комнаты. И что-то холодным металлом тычется мне в спину. Я в ужасе отпрыгиваю. Волосы по всему телу встали дыбом. Но это всего лишь струя воды, пробившаяся через крышу, которой почти не осталось. С каждой минутой таких струй все больше и больше. Под них больно подставить ладонь, они слишком сильные и толстые.

-Как спастись от дождя, если он внутри?

-Это уже не дождь - ураган. Не спастись.

- Трам Бам Бам, - поют струи моего дождя, хлеща мебель и посуду. - Трам Бам Бам Трам Бам Бам.

Я хожу между этими нитями воды, придумывая странный танец.

-Только не заканчивайся, пожалуйста!- небо опять не слышит меня.

Я захожу в нагретую сауну. Поливаю камни водой и клубок пара бьет меня в лицо запахом эвкалипта и лимона. Я смотрю на светлые доски из которых сложена парная. Каждая из досок гладкая, ровная, без сучков и шершавостей. Я глажу их кончиками пальцев. На ощупь они как кожа неизвестного существа. Я бы хотела, что бы у меня был муж плотник. Что бы он умел делать такие идеальные доски, идеальные округлости, полировал их, дышал их опилками. А я бы, целовала ему руки, каждый день, руки человека умеющего творить чудеса.

Четверг. Я собираюсь в ночь. Туда, к людям, быть с ними. Четверг это уже почти пятница, почти выходной, почти. Я варю себе кофе и кухня наполняется его ароматом, крошками хлеба на скатерти, Белкиным разговором по телефону. Хочется поскорее уйти, послушать бесконечные истории чужих жизней. Обсматривать губы и глаза и фигуры спрятанные под одежами, выкатывать перед ними свои груди, громко смеяться и поднимать вверх бровь.

Теперь и у меня звонит телефон. Это Леша, мой бывший начальник. Вот уж человек – как все. В 18 женился, в 23 случайно стал Директором. Ни книжек, ни кино, плохая школа, заочный институт, по вечерам посиделки во дворе с пивком и скучный редкий секс с женой. Леша – жаба, которой в жопу вставили соломинку и надули. Бедный-бедный Леша, как ему жить дальше если вдруг его уволят… А он звонит мне и звонит, я не подхожу к телефону, по тому что знаю что он скажет, знаю что ему нужно. Он будет долго выспрашивать как у меня дела, все ли со всем в порядке и будет говорить, что очень рад за меня, что нужно встретиться, что бы я приходила в гости. Все эти слова только для того, что бы в который раз убедиться, не злюсь ли я на него, простила ли. Бедный мальчик до сих пор мучает моих подруг этим вопросом. Все ни как не поймет, что я не простительная организация, я вообще прощать не умею, впрочем, как и злиться, и помнить об этом. А он все звонит и звонит.

Я бросаю в кофе три ложки совсем не сладкого сахара и запиваю им противозачаточные таблетки.

Вчера ко мне переехал Белка. Как он выразился навсегда на 2 недели. Переезжал с условием того, что бесить меня не будет, мешать мне не будет, резинки для волос трогать мои не будет, молоко мое пить не будет, и вообще… Белка она на то и Белка, что бы чаю к телевизору приносить, обнимать по первому требованию и сваливать в другую комнату, все по той же причине.

Так, что со вчерашнего дня дом мой наполнился этим долговязым созданием, четырьмя вертушками, колонками, ящиками пластинок и дисков, его одеждой разбросанной разновеликими горками, еще одной зубной щеткой  и машиной вплотную припаркованную к моей.

С утра Белка, как хороший мальчик сходил в магазин, припер кучу еды. В полном соответствии со списком покупок, который я ему написала накануне, опасаясь за судьбу одиноко лежащего в холодильнике сельдерея. Пришлось совершить невероятное усилие над собственной ленью и силой притяжения к Интернету, и все же приготовить продукты в еду. Справилась, устала, сказала - а ну иди жри скотина, я тебе весь день готовила! И довольная своим авторитаризмом ушла к телевизору.

А теперь полезная сторона Белки выпрыгнула наружу. Пока я  все это сижу-пишу, он пришел и стал сводить свои пластинки. Теперь у меня полное ощущение вечеринки. Хочу в срочном порядке шампанского, Ирку, свет сейчас подправлю, может еще кто в гости придет и…

 P.S.

Есть еще одно положительное от его присутствия: его новая бритва в ванной, которой я собираюсь побрить ноги!

Белые розы Белые розы Белые розы Белые розы Белые розы 

мы полетим на тенериф
мы поедем на марди грас
мы будем ебаться и лежа и сидя и стоя
совсем позабыв и про них
и про вас

мы будем красивы как боги
мы будем свободны как ветры
мы вытрем об вас ноги
затушим об них сигареты